ФЭНДОМ


— Елена Владимировна, пора! — В ординаторскую заглядывает ассистент, окликая стоявшую у окна женщину с тёмными, до плеч, волосами с фиолетовым, как лабрадорит на свету, отливом. И исчезает за дверью, получив от неё утвердительный кивок, пусть она при этом не оборачивается и продолжает стоять у окна, подставив лицо солнцу.

Женщина размыкает глаза, отдав дань воспоминаниям.

Сегодня она возвращает долг жизни человеку, двадцать лет назад подарившему вторую жизнь ей.

***

Её успели спасти. Сквозь чужие маты, истерику и прочее отмечаемое краем сознания она почувствовала на своей руке тугую импровизированную повязку. Затем её подхватили на руки и куда-то быстро-быстро понесли, перейдя на бег.

«Зачем...»

Затем горе-Джульетта впала в забытье и потому не смогла пополнить свой словарный запас, которым вернувшаяся раньше срока из-за некоторых забытых вещей Виолетта Церновна Коллайдер щедро делилась на счёт юных сумасбродов со своим невольным помощником Семёном, накладывая давящую повязку неудавшейся самоубийце и вкалывая поддерживающие лекарства. Самым ласковым из выражений было «дура набитая». Возражать пионер не стал, посему молчание последнего было воспринято и расценено как знак согласия. Затем пионерку взяли на руки и вновь куда-то понесли. Рёв двигателя легкового автомобиля, стремительно накручивающего ход, огласил окрестности лагеря, а фары успели подсветить оставленные нараспашку ворота лагеря.

***

Повзрослев, Елена к тридцати шести годам превратилась в хрупкую красавицу с горько-сладким блеском в бедовых зелёных глазах.

Мужчины влюблялись в неё без взаимности.

Нередко ей снился сон. Тот самый сон, где было лето, лагерь, солнце... и где было невозможное.

Такие сны оставляли наутро высохшие слёзы, грустную улыбку и неудобную влажность в белье. Подобные реакции были вполне нормальны для организма молодой здоровой цветущей женщины на пике жизненных сил, но утешением для неё это было весьма слабым.

Были и мимолётные увлечения, и поклонники. Но не более, чем нужно было для разрядки. Однако, не были это и чисто рассудочные акты. Тем более, двое каждый раз условливались ничего не требовать друг от друга взамен больше того, что происходило между ними. Она научилась убеждать. Немалую роль сыграли в этом и жизненные советы Виолы, которая стала для Елены больше чем просто знакомой и даже больше чем просто взрослой подругой.

***

Бархат умел превращаться в сталь. И это превращение сопровождалось треском рвущихся один за другим шаблонов.

— ...Хорошо подумай, девочка. Тебе подарили жизнь. Не так, что с царского плеча шубу кинули, а сделали это лишь потому, что не могли иначе. Знай это, милая. Помни об этом. И хорошо — слышишь? — ОЧЕНЬ хорошо подумай, КТО ты будешь и ЧТО ты будешь делать дальше.

Гнев Виолы прошёл. И та ещё раз продемонстрировала, что не так проста, как кажется на первый взгляд:

— Слушай себя. Теперь у тебя есть время. Ты стала взрослой. Теперь тебе и только тебе решать, какой быть тебе и всему, что окружает тебя. Тебе решать...

— И что же — немного усилий, и всё изменится, да? — Лена не удержалась от язвительной реплики.

— Нет, милая. Скоро только кошки родятся. — Улыбка искрилась в глазах Виолы.

— А...

— А будешь вновь дурить — голову откручу, — сощурившись, как Багира в известном мультфильме, промурлыкала медсестра. Лена отвернулась: глаза защипало. А ещё хотелось уткнуться в халат Виолы, обхватить её руками и зажмуриться изо всех-всех сил, и чтобы её обняли этими тёплыми изящными руками, и пусть свернули бы шею — но чтобы её выслушали и чтобы всё вновь стало хорошо!

— У меня никогда толком не было матери, — прошептала девушка, поддавшись течению своих мыслей.

— Я знаю, девочка. Я знаю, — отозвалась Виола и обняла Лену именно так, как та только что мечтала. Скорлупа, в которую так удобно было забираться ото всех, разлетелась в прах и сгинула, сгинула, словно бы и не было её никогда! И Лена разревелась в голос.

— Это всего лишь слёзы, дитя. Пусть текут... Пусть текут.— Этого голоса, казалось, можно было касаться: он словно струился вокруг тебя, обволакивая; хотелось касаться его всем телом, всем своим существом... И последняя стена падает. Лену прорывает, и та рассказывает всё.

***

Доктор Тихонова глубоко вдыхает, потягиваясь всем телом и тянется кончиками пальцев к потолку, а затем резко выдыхает, опуская руки и распрямляясь. Остаются ясность мысли и сосредоточенность на задаче. Всё остальное — потом. Пора.

***

— Отдыхай. Завтра будет новый день. Мы не знаем, что с собой принесёт завтрашний день: зной ли, дождь ли проливной. Каждый из нас — это буква и слог. Слово слагается из людей. И помни, о чём мы с тобой говорили.

— А... это? — Лена, смутившись, одними глазами указала на заштопанную и перебинтованную руку. И была одарена фирменной улыбкой. Уверенной. И неожиданно тёплой. Ласковой.

— Мы что-нибудь обязательно придумаем. Не беспокойся. Верь мне.


Выключатель щёлкнул, и дверь закрылась. Лишь уличные огни, заглядывая в окно, выхватывали фрагменты палаты, где засыпала девушка с фиолетовыми волосами. Она успокаивалась медленно, постепенно, иногда судорожно вздыхая-полувсхлипывая, пока, наконец, в палате не стало слышно лишь ровного дыхания бесконечно усталого человека, уснувшего, наконец, глубоким, целебным сном. И сон тот был долог и разнообразен.

***

Первым делом она заприметила бейдж:

Karolinska Institutet

Dept. of Neurosurgery

Alexander Timofeev

Ph.D. in Medical Cybernetics

Бейдж была закреплён на тёмном свитере, из под которого выбивался белый воротничок рубашки. Поверх был накинут белый медицинский халат. Владелец бейджа явно руководствовался в выборе одежды не элегантностью, а удобством. Сей образ дополнили бы джинсы, но оные были заменены штроксами. «Всё, что угодно, лишь бы не брюки!» —  одними уголками губ улыбнулась Лена. Композицию довершали коричневый ботинок, лёгкая однодневная щетина, незаметная вдали и золотистая в лучах ламп дневного света, дужка строгих очков, зацепившаяся за ухо владельца, и тёмно-русые волосы. «Уже не выглядят так, как будто их выжигали гидропиритом», —  отмечает про себя женщина. Было и ещё что-то. Но это доктор Тихонова вспомнит потом, а пока нужно сказать «здравствуй» гостю.

—  Здравствуй, Шурик... — шелестит она, не боясь обознаться.

***

Он любовно погладил бок установки «Гамма-нож».

— Это ведь в какой-то мере и моё детище, Лен.

И улыбнулся. Давно она не видела, чтобы кто-то так улыбался: спокойно, уверенно, тепло и нисколько не надменно... Так могли улыбаться совсем немного людей, которых Лена могла бы пересчитать по пальцам левой руки. Среди них была и Виола.

— Я предлагаю поговорить чуть позже, вечером. Здесь поблизости есть хорошее кафе? — Вернул в реальность Лену Шурик. Та кивнула:

—  Да, конечно.

— Хорошо. Тогда давай закончим начатое.

И они приступили к изучению и юстировке установки. Шурик объяснял и показывал, Лена запоминала, иногда переспрашивая или прося пояснить подробнее. Шурик, а точнее, Александр, повзрослев, изменился. И изменения эти не были неприятны. Хотя Елена в бытность пионеркой была в районе клуба кибернетиков лишь мимоходом, всё же она смогла оценить то, что бвыший пионер стал гораздо менее раздражительным и нетерпимым и даже не разозлился, когда она спрашивала его о, казалось бы, элементарных вещах. Было видно, что он знает и любит то, чем занимается. Тем более, теперь они, по сути, делали общее дело.

***

Семён успевает улыбнуться ей, прежде чем ему вкалывают обезболивающее и лицо перестаёт как следует слушаться. Стереотаксическая рама надевается на голову сегодняшнего пациента и Елена аккуратно закрепляет её на нечувствительном лице шипами.

— Какой ты... колючий... — мимоходом шепчет она, бросая на него взгляд и тут же уводя взор в сторону. 

А Семён только улыбается в ответ, любуясь ею, и нет для него на свете других глаз, кроме этих, и нет возможности взгляду наполниться ею. Смысл его жизни сейчас находится рядом, только протяни руку, только коснись невесомо. И оттого он чувствует себя более живым, чем когда-либо за три десятка лет своего... существования? Пожалуй, так. Существования. Потому что жить в полном смысле этого слова он начинает только сейчас.

Елена уходит в соседнюю комнату за пульт управления.

— Данные получены, — раздаётся в аудиосистеме кабинета её звонкий голос. Она смогла справиться с волнением, что с одобрением отмечается Александром.

— Я... могу её слышать?.. — не верит собственным ушам Семён.

—  И говорить с ней тоже, —  одними глазами улыбается Александр, отвечая тем самым и на остальные невысказанные вопросы.

В комнату с установкой заходит ассистент, и они с Александром укладывают Семёна на стол установки и фиксируют голову пациента в системе позиционирования. Сделав необходимые проверки, Александр и его ассистент уходят в соседнюю комнату, туда, где Лена.

—  И ничего не бойся, —  приходит оттуда по аудиосвязи. И именно от того, кого он сейчас больше всех на свете и желал услышать.

—  Теперь я уже ничего не боюсь, —  с облегчением выдыхает Семён, в то время как створки установки раскрываются и стол едет внутрь аппарата.

Операция начинается.

Обнаружено использование расширения AdBlock.


Викия — это свободный ресурс, который существует и развивается за счёт рекламы. Для блокирующих рекламу пользователей мы предоставляем модифицированную версию сайта.

Викия не будет доступна для последующих модификаций. Если вы желаете продолжать работать со страницей, то, пожалуйста, отключите расширение для блокировки рекламы.

Также на ФЭНДОМЕ

Случайная вики